Война Роз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Война Роз » Эпизодический отыгрыш » АС: Отцы и дочери


АС: Отцы и дочери

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

1. Персонажи
Великий и Несравненный Эдмон де Марнион, юная и скромная дочь его Звестасия, а так же не достойные вашего внимания люди, которых я не должна упоминать, но у нас анархия, и я того желаю
2. Время действия
Весна 2011 года, пусть будет май
3. Место действия
Школа города N, а затем, возможно, и его улицы.
4. Некраткое описание
"Милый", - госпожа Эмилия де Марнион облокотилась на стойку в магазине, поместив на нее свое чудесное декольте, и виновато взглянула на мужа. "Послушайте, милый, вы уже больше полугода в городе, а так и не обменялись с нашей маленькой рыбкой даже парой слов!.. Ах, Эдмон, она ведь юная девушка, скоро в ее жизни появятся мальчики, влюбленности, и если мы не хотим, чтобы наша принцесса натворила дел, то ей очень нужно ваше, отцовское внимание... Почему бы вам не забрать девочку из школы, и не прогуляться с ней немного? Уверена, она будет безумно рада вас видеть! А я пока приготовлю дома что-нибудь приличное на ужин, да, я нечасто бываю на кухне... Так что вы скажете? Идете?".
И посмотрела на мужа таким коровьим взглядом, что нужно было быть черствым индюком, чтобы сказать "нет".

История о том, как господин Эдмон де Марнион пытался общаться со своей дочерью.

+1

2

Рано или поздно комплекс утерянного времени настигает любого родителя, столкнувшегося с поистине ужасным явлением: дети перестают быть детьми. Однажды милая девочка, попу которой ты мыл как будто только вчера, заявляет о своей независимости, а тебе остаётся только признаться себе в том, что за всё твоё отцовство можно было читать ей сказки и почаще.  А ещё почаще разговаривать, не обязательно о пестиках и тычинках, интересоваться её жизнью и покупать больше мороженного, чёрт бы с этой ангиной. Может быть, плюс ко всему также стоило ходить на родительские собрания? Ха-ха, Эдмон, старый ты шутник!
    Один вид школы повергал господина де Марнион в лёгкое недоумение только потому, что он не видел свою дочь ни в каком учебном заведении, кроме Хогвартса. Какое-то обыкновенное квадратное здание, забор без горгулий и кольев, даже рва нет (кто здесь заботится по безопасности детей?!), словом, ни тебе престижа, ни хотя бы загадки. Эй, господин де Марнион, как насчёт пожертвовать школе дочери пару фресок?..
    Около невыносимо заурядного заведения кучковались соответствующие родители. Эдмону конечно же не хотелось демонстрировать своё превосходство, но очевидное не скроешь даже за скромностью. Похоже, что его великолепный чёрный плащ в +15 произвёл должный эффект, поскольку две милые дамы в растянутых футболках и, боже, джинсах сразу же обратили внимание на импозантного мужчину, количество колец на пальцах которого однозначно намекало на многожёнство.
    — Очаровательная погодка для наших островов, вам так не кажется? По-моему, седьмой урок должен закончиться с минуты на минуту. Видите ли, я нечасто забираю свою дочь из школы. Дела делами, но надо же и семье время уделить, моя жена так мне и сказала, о, чудесная женщина, столь мудрая, а как готовит! — пока Эдмон демонстрировал всякое отсутствие потребности в собеседнике, две загнанные в угол мамочки неловко улыбались, прекрасно отдавая себе отчёт в том, чей папа давно не забирал дочь из школы.
    — Ваша дочь — Звестасия? Одно лицо!
    — О да, она папина дочка, но ей далеко до моей бороды!
    — Мой старший сын учится с ней в одном классе. По-моему она уже слишком взрослая для того, чтобы забирать её после уроков.
    Эдмон уже вдохнул достаточно много воздуха для того, чтобы прочитать нерадивой матери безостановочную лекцию об истинном родительстве, как вдруг в дверях появилась виновница торжества. Появилась, чтобы попытаться разпоявиться обратно.
    — Здравствуй, котёнок! — Эдмон, этот удивительно высокий мужчина, никогда не отдавал себе отчёта в том, как много жизненно важного пространства он отнимает у окружающих одним своим видом, поэтому ничто не помешало ему взмахнуть тростью в паре сантиметров от носа одной из собеседниц, чтобы обратить на себя внимание дочери (словно хоть кто-то в этой школе мог не заметить новоиспечённого «папу номер один»).

+1

3

Будучи обыкновенной четырнадцатилетней девочкой, Звестасия больше всего на свете не любила три вещи: брокколи, сироп от кашля и школу.
  Впрочем, на первое место в этом коротком списке можно было уверенно поставить именно школу. Брокколи можно приготовить со сливками, и тогда он будет неплох, сироп от кашля можно выпить залпом, зажмурившись, и почти не почувствовать его вкус, а вот школу, школу, увы, не сделаешь в сливках и не выпьешь одним глотком.
  Пока Звести шла по серому школьному коридору, неся в тонких руках крайне ей необходимую стопку старинных книг и исписанных тетрадей, в нее нарочно врезалось три или четыре человека, пробегавших мимо, и Звести тут же подумала о том, что в идеальном мире детям даже в голову не приходит бегать по коридорам, но до идеального мира было еще далеко, а дрожащие руки уже еле удерживали тяжелые, пахнущие пылью фолианты.
  Звести вздохнула и остановилась, чтобы взять книги чуть удобнее, а затем неспешно направилась к выходу из школы, снова думая о том, что в идеальном мире кто-нибудь непременно поможет бедной худенькой девушке донести книги до дома.
  На улице было довольно тепло, и это действовало на нервы. По утрам Звестасия жутко мерзла, поэтому сегодня на ней была клетчатая синяя юбка ниже колена, настолько шерстяная, что весившая, наверное, несколько килограмм, и настолько же теплая, а так же старомодные белые гетры, обыкновенные темно-коричневые башмаки, и женственная бежевая блуза с кружевами и рукавами-воланами, застегивавшаяся на четыре крохотные пуговицы, и на всех них и застегнутая, словно Звести была не молодой девушкой, а сварливой старухой-ханжой, для которой видимый кусочек шеи уже был поводом записать кого-нибудь в проститутки.
  Впрочем, в Идеальном Мире девушки не ходят с открытыми шеями, и вообще одеваются только в красивые пышные платья, полностью скрывающие тело, именно такие, какие нравятся ей, Звестасии де Марнион.
  Выйдя на порог школы, она безразлично оглядела толпу родителей, собравшихся во дворе, ожидая увидеть кого-то из родственников своих друзей, и вдруг ее взгляд зацепился за мужскую фигуру в темном плаще.
  «Что за дурак», пронеслось в мыслях. «Выходка в стиле Эдмо… о-о…».
  Если кто-то из окружающих внимательно наблюдал за холодным лицом Звестасии в этот момент, то мог бы увидеть, как на жалкую долю секунды на нем промелькнуло удивление, даже шок, почти паника, и тонкие руки дрогнули, отчего все книги едва не полетели на пол, и пришлось даже удержать их коленом, и из-за этого подол шерстяной юбки чуть задрался, и на едва ощутимое мгновение стали видны сине-голубые синяки на белоснежной коже – свидетели недавней (неудачной) попытки вызвать демона, когда Звести почти три часа простояла на коленях на земле, игнорируя боль.
  В идеальном мире…
  Убедившись, что книги больше не грозятся упасть, Звести резко подняла голову, уставившись на отца, и окинула его фигуру взором, в котором внимательный человек все еще мог рассмотреть тень шока, а окружающие люди принялись перешептываться, обсуждая и бледное, болезненное лицо юной де Марнион, и синие мешки под ее черными глазами, и упомянутый синяк на колене, и даже совсем не по погоде надетую шерстяную юбку, а больше всего этого – ее отношения с господином в черном плаще, и общую чудаковатость этой семьи, свалившейся на их мирный городок как проклятие колдуна-злодея.
  Звести почувствовала легкий тычок в спину, безмолвно вскрикнула и обернулась. В дверях школы стояла учительница математики, невысокая дама сорока лет, всегда носившая на носу очки и почти под корень стригшая свои темно-коричневые волосы.
  Окинув Звести пристальным, снисходительным взглядом, учительница математики воскликнула:
  - Мисс де Марнион, не стойте на проходе, вы мешаете!
  И уже в следующую секунду ее вниманием завладел Эдмон.
  - Это вы, я полагаю, мистер де Марнион? Как удачно! Я как раз хотела поговорить с вами. Поведение вашей дочери…
  Она начала спускаться по лестнице, неловко ставя свои ноги, на которых нелепо сидели серые брюки, отчего ее и без того широкие бедра казались необхватными, и при этом дыхание женщины сбивалось, и закончить фразу она смогла лишь тогда, когда спустила свои телеса на землю.
  - Поведение вашей дочери просто недопустимо! Вы должны немедленно принять меры!
  Звестасия осталась стоять на пороге, чуть в стороне от двери, и молча глядела на взрослых, прижимая к себе драгоценные книги, и легкий осенний ветер трепал ее длинные распущенные волосы, украшенные тонким черным ободком, а голова ее была полна предположений о том, что изобретательный и оригинальный отец придумает, чтобы наказать нерадивую дочь, и хотя обычно она ничего (кроме целого списка исключений) не боялась, сейчас ей почему-то было очень страшно, и фантазия, доставшаяся ей «в наследство» от Эдмона и подпитанная фантастическими романами, подкидывала такие безумные варианты, что от испуга сложно было вдохнуть.
  Но все же, взяв себя в руки, Звестасия закрыла глаза и сделала шаг.

+1

4

Звестасия была способна пробудить отцовские чувства в любом человеке, кроме её отца. Ни один мужчина не остался бы равнодушен, увидев столь мрачного и загнанного подростка, и только Эдмон был уверен, что именно так и должна проходить юность — синяки под глазами, никакого сна, мрачные фолианты и абсолютная отчуждённость от сверстников, педагогов и семьи. Судя по всему, мсье Марнион считал, что если он не покончил с собой в своё время, то и его дочери это не грозит. В нём самом оставалось так много юношеского бунтарства и романтизма, что он не смог бы даже предположить, что не так с его дочерью. Более того, он свято верил в то, что Звестасия переживает лучшие годы своей жизни. Раз её отец не алкоголик, а её судьба никак не связана с Войной, значит, Эдмон сделал для неё всё, что только мог. На самом деле он страстно старался ради благополучия дочери, вот только его понимание счастливого подростка разительно отличалось от общепринятых стандартов.
    Сложно было не обращать внимания на пересуды заботливых мамочек, но Эдмон держался как надо. Едва ли эти посредственности имели хотя бы малейшее представление о том, как должна расти творческая личность. В то время, как окружающие всплёскивали руками, мсье де Марнион не мог оторвать взгляда от дочери. Ни единой черты матери — лучший подарок Звестасии от Господа. О нет, его девочка похожа на ту, другую, странную, давно оставленную, и от этого очевидного сходства, расцветающего с годами, как розовый бутон, Эдмона охватывал мрачный молитвенный восторг. Было нелепо, но почему-то так приятно думать, что истинной матерью девочки была не Эмилия. «Первая любовь — вечный roman inachevé» — вдруг подумалось Эдмону, когда он с улыбкой следил за тем, как его обескураженная дочь пытается удержать кипу книг. Бедолажка так обрадовалась появлению отца, что не смогла совладать с чувствами! Что за отец может довести ребёнка до такого?! 
    — Боже мой, сколько книг! Я думал, грызть гранит науки стало удобнее, чем во времена моей молодости! — несмотря на больное колено, Эдмон настиг дочь в несколько ловких шагов, сопровождаемых задорным стуком трости. Он был похож на настоящий ураган, и ничто не могло помочь улизнуть от него, настолько он приноровился к своему изъяну. Украв у дочери сразу несколько внушительных томов, он уступчиво оставил ей целую книжку, ведь иначе Звести наверняка начнёт буянить против отцовских любви и заботы.
   Наконец самодовольство господина Эдмона достигло апогея, и только невероятное везение помогло ему обратить внимание на учительницу, столь нежданно выросшую за спиной Звестасии. Да, Эдмон собрался побыть отцом, но это совсем не значит, что он собрался решать какие-то проблемы! Все нудные беседы с педагогами, вопросы о сдаче денег на шторы и прочую требуху Эдмон успешно скинул на Эмилию (как и всё остальное воспитание дочери). Мать семейства прекрасно понимала, что доверять супругу организационные вопросы значит выкидывать в помойку будущее их дитя. К сожалению, новоявленная Эдмону классная дама совсем не понимала, с кем она имеет дело.
    — О, мадам, мы ведь не представлены друг другу! Мсье Эдмон Жан-Франсуа де Марнион, весь в Вашем распоряжении! — играючи всучив трость дочери, мистер Броуди, не забывающий напоминать окружающим, что он не мистер и уж точно не Броуди, подхватил пухлую ручонку классной дамы с тем, чтобы наградить её невероятно колючим поцелуем. — Так Вы говорите, что у моего ангелочка проблемы с поведением? Ах, как же это может быть! Она и мухи не обидела за всю свою жизнь!
    — Звестасия не глупая девочка, — шокированная или же попросту очарованная учительница пошла на попятную, — но абсолютно не дисциплинированная! То она летает в облаках и даже не открывает тетрадь, то читает какие-то книжки на задней парте!
    — Моя девочка так тянется к знаниям!
   — На уроке математики ей нужно тянуться к другим знаниям!
   — Что и говорить, моей звёздочке не стать великим математиком. Видите ли, она решила стать писательницей и так твёрдо идёт к своей цели, что не замечает ничего вокруг! — там, где Эдмон не знал о своей дочери ничего, включалось безграничное воображение, и Звестасии оставалось только молча выслушивать бредни своего отца, в то время как он практически агрессивно сжимал запястье учительницы, создавая этим вид крайне озадаченного родителя.
    — Вы должны повлиять на неё, иначе её успеваемость упадёт!
   — Ух, ну Звестасия де Марнион, дома тебя ждёт очень серьёзный разговор! — подмигивание Эдмона было похоже на нервный тик.
   — Более того, она нередко препирается с другими учени…
   — Мадам, неужели Вы хотите сказать, что другие дети нападают на мою маленькую радость?! — подхватив новую линию поведения, Эдмон незаметно забрал трость у дочери с тем, чтобы как следует стукнуть ей по ступеням. — Но ведь моя хрупкая девочка совсем одна! Как Вы можете допускать негативный фон в классе?! Или Вы считаете, что он не влияет на успеваемость наших детей?!
   Вот так неожиданно в разговор оказались вовлечены вообще все родители, находившиеся в поле зрения Эдмона. Мсье де Марнион был страшен в ярости, но гораздо страшнее он был в пылу актёрского катарсиса.
   — И кто же ответит мне за этот произвол?! Может быть, Вы, или вот Вы, или Вы-ы-ы?! — обведя наконечником трости весь двор и каждого родителя по отдельности, Эдмон вернулся к классной даме. — Конечно же Вы, мадам! О мой бог, я надеюсь, Вы примите меры, и я больше не услышу столь удручающих новостей, иначе мне придётся обращаться в вышестоящие инстанции для того, чтобы моя дочь могла получать образование в бе-зо-пас-но-сти! Всего хорошего.
   Бросив последнюю фразу как атомную бомбу, всклокоченный мсье де Марнион поспешил торжественно удалиться, легонько подталкивая дочь в спину — нужно было капитулировать прежде, чем кто бы то ни было понял, что же на самом деле произошло.

Отредактировано Эдмон де Марнион (2017-03-05 15:58:53)

+1

5

Эдмон был способен пробудить в любом человеке желание прижать руку к лицу и осуждающе покачать головой. Его эксцентричная, артистичная манера поведения, его эпатажный внешний вид, даже то, как он смотрел, как дышал и как разговаривал - все это почти неизменно вызывало у людей жжение чуть ниже поясницы и свербение кое-где еще, все это заставляло людей избегать встречи с этим человеком и даже с его семьей., которая просто не могла быть нормальной при таком-то главе, да, впрочем, и не пыталась нормальной хотя бы казаться. Разве что эта милая торговка госпожа Эмилия, о, она, конечно, просто прелестнейшая, добрейшей души дама, но не просто же так она связалась с этим идиотом..
  В общем, Эдмон вызывал негатив решительно у всех людей, кроме, разве что, Звестасии, которая, пусть и относилась к отцу с известной долей отстраненности и опасения, но никогда не желала оттолкнуть или прогнать его из своей жизни.
  До этого момента.
  Когда Эдмон вырвал почти все книги из ее тонких рук, Звести на мгновение почувствовала благодарность и облегчение, но это чувство выветрилось в следующую же секунду. В своих руках она видела небольшой цветастый томик с надписью "Т. ПРАТЧЕТТ" золотыми буквами наверху и огромным пятном от кофе, скрывшим само название романа, чуть ниже; и то, что она видела это "ПРАТЧЕТТ" тонко намекало, что Эдмон мог увидеть кое-что другое, кое-что, что ему видеть не стоило.
  Сердце усиленно забилось в худой девичьей груди, ножки стали будто каменные. Она почти не слышала, что там говорила учительница математики, даже совсем не понимала, что отвечал ее отец, и почему люди вокруг уделяли так много внимания его персоне (хотя, в сравнении с тем, сколько внимания этой персоне уделяли обычно, правильнее было сказать "с ноготок больше, чем всегда"), и даже тот момент, когда отец заявил о ее желании стать писательницей отозвался в ее существе лишь легким, едва заметным движением плеча, выдававшим недовольство (на самом же деле Звести грезила о карьере диктора новостей). Эдмон начал кричать, но Звести не была в силах это заметить, она была не в силах заметь хоть что-то, кроме надписи на обложке толстой тетради, которую держали прекрасные (не будем отрицать очевидное!) руки ее отца, и больше всего на свете боялась, что и он случайно эту надпись разглядит.
  В идеальном мире отцы никогда не трогают личные вещи детей!
  От мыслей ее отвлек тычок в спину. Ах, сколько всего может сообщить этот простой жест! Тычок в спину может шептать "брысь с дороги, дай пройти", может кричать "да как же ты мне надоела!", может требовать "давай, ну, давай же, сделай это!", а тот тычок, что она чувствовала сейчас, ясно говорил, что "генерал Эдмон Жан-Франсуа де Марнион (Звести имела полное право гордиться тем, что помнила имя своего отца наизусть) отдал приказ о немедленной капитуляции, приказ обсуждению не подлежит".
  Обсуждений и не было.
  Прибавив шагу, она как можно быстрее покинула школьный двор, прижимая к себе старую книгу, испачканную в кофе (в идеальном мире люди не пьют кофе над книгами, только апельсиновый сок, ведь однажды Звести случайно залила свой любимый любовный роман апельсиновым соком, когда крайне эмоционально переживала предательство главной героини и невольно всплеснула руками на моменте, когда возлюбленный целовался с другой), а вслед ей и Эдмону неслись вопли классной дамы:
- А что вы скажете насчет того, что ваша дочь в сочинении о лучшем дне в ее жизни написала, что самым лучшим днем был тот, когда собака на ее глазах покусала до крови девушку?!
  Звести не сразу разобрала слова учительницы, а когда все же поняла, что той пришло в голову ляпнуть, то так разозлилась, что мир перед глазами почернел, а ровные ее зубки сами собой заскрипели друг о друга. Да как только можно так переврать слова писателя! Это даже не "синдром Синих Занавесок", это просто... просто... тугодумие!
  Остановившись посреди шага, словно замороженная каким-то злодейским заклинанием, Звестасия резко развернулась, подняла вверх сжатую в кулак руку и погрозила этим кулаком уже давно не видневшейся вдали школе, а затем не менее резко подошла к отцу и почти вырвала из его рук тетрадь с огромной надписью "la rose noire", сделанной черными чернилами и с огромным количеством красивых завитков, на обложке.
  И в этот момент гнев начал понемногу отпускать ее разум.
  Сделав несколько глубоких вдохов и еле слышных медленных выдохов, Звестасия прижала книгу и тетрадь к груди (впрочем, сомневаться в том, что Эдмон успел прочесть надпись, не стоило), и вопросительно взглянула на отца, даже не столько действительно спрашивая, сколько требуя объяснить, зачем она ему потребовалась, и что он собирается с ней делать, и не было ли все это лишь глупым розыгрышем, придуманным исключительно для того, чтобы ее позлить?

"la rose noire" - черная роза

+1

6

Одним из главных умений истинного джентльмена является способность убегать, то есть, уходить красиво (по крайней мере, не ползком). Эдмон считал крайне важным оставлять последнее слово за собой в любом диалоге, даже в обсуждении покупок в продуктовом магазине, так что его молчаливое отступление стало истинным знаком невероятного великодушия. Или знаком того, что он понятия не имел ни о каких собаках-убийцах его дочери. В любом случае, Звестасия стала писательницей целую минуту назад, а это значит, что она уже имеет полное право на любые угодные ей аллегорические образы. Нет ничего удивительного в том, что заурядные классные дамы не понимают творчества юных дарований. «Банальная история! Даже директор Пратчетта хотел исключить его за неуспеваемость» —  бросив беглый взгляд на книгу в руках дочери, разумеется, не так давно всученную ей заботливым папочкой, подумал Эдмон, подумал и полностью успокоил свою совесть касательно школьных успехов Звести. Тем более, что ему пришлось столкнуться с вещами посерьёзнее.
    Чета де Марнион покинула школьный двор в аристократично стремительном темпе, сохраняя по-светски торжественное молчание. Почти что летняя зелень небольшой аллеи испытывала откровенное смущение от подобных гостей, в особенности от сиротливого постукивания жутковатой трости, и ветер тревожно загудел в кронах, и солнце скрылось — привычная непредсказуемость ирландской погоды. Вот так негаданно Эдмон ощутил острую нужду в остановке. Вполне вероятно, что это было таинственным образом связано с тем, как его дочь грозила кулаком кусту.
     — А мне кажется, что эта аллейка очень даже мила! — скромно (вот до чего доводят капризы дочери!) заметил мсье Эдмон, никак не ожидая, что его груз станет легче на целую тетрадь.
    Больше всего Эдмон гордился тем, что Звестасия, как и он, прекрасно владела не одним языком. Почему-то знание языков казалось давно погибшему деревенскому юноше наиболее точным показателем успешности и интеллигентности любого человека. Новоявленный Жан-Франсуа де Марнион испытал настоящий укол гордости, увидев французское словосочетание, гордо увенчивающее тетрадь его звёздочки. Самое главное, чтобы малышка не забывала о своих французских корнях даже в немытой Ирландии!
    Понятно, что Эдмон не успел прочитать заголовок целиком, но на подкорке любого грамотного человека (даже Эдмона!) обрывки слов легко выстраиваются в полноценные фразы, что уж и говорить о какой-то… «Чёрной розе»?
    А может, это было плохой идеей, вернуться в N? А может, здесь совсем не безопасно, как и двадцать лет назад, и Звести живёт совсем не счастливой жизнью несчастного подростка, и все старания Эдмона на самом деле были и остаются очередной дрянью, как стол на трёх ножках, как отваливающееся обрамление зеркала, как всё то, к чему он прикладывает свою руку?..
    — Какое красивое название для поэтического сборника! — умело успокаивая разбушевавшееся воображение, с тяжело скрываемой тревогой воскликнул мсье де Марнион. — Быть может, мне стоит называть тебя розочкой? Плюс ко всему, разумеется. Или в готической тусовке это будет не солидно? Ха-ха! Послушай, будет очень хорошо, если мамочка не узнает ничего о том, что произошло, точнее, о том, что не произошло только что. Ей будет гораздо спокойнее, тебе будет гораздо спокойнее, папа не получит лю… Ты же понимаешь, что я всё понимаю, а наша мама так склонна драматизировать!
    Должно быть, даже невозмутимая Эмилия прыснула бы со смеху, если бы узнала, что о ней сказал мужчина, отказавшийся покупать масло из-за того, что оформление его обёртки не смогло бы достойно гармонировать с общей цветовой гаммой холодильника. Эдмон не просто не замечал брёвна в своих глазах, он мог кокетливо похлопать ресничками так, чтобы они показались симпатичными.
    — Тем более, — тон мсье де Марнион стал по-детски заговорщицким, и он даже склонился к дочери со всей своей высоты, чтобы его слова прозвучали как надо, — мы с тобой можем очень даже неплохо провести время вместо семейных разборок, не правда ли?

+1

7

Звести закатила глаза и шумно вздохнула, а затем уставилась на отца со всем спокойствием, на какое только был способен юный девический разум.
  Нет, правда, этот человек был невыносим! Он так много и так быстро говорил, что Звестасия едва ли успевала не то, что отвечать, а даже просто думать ответы, и в следующую секунду ее мысль бывала прервана новой идеей, шуточкой, фразочкой, высказыванием отца, от нелепости, игривости и яркости которых часто шла кругом голова, а ведь и ее собственные мысли были довольно яркими, и проносились в голове довольно быстро, так что уж даже говорить о той чехарде, что, должно быть, творилась у него!..
  И все же…
  Выдохнув, Звести поглядела на тетрадь, которую только что вырвала у Эдмона, затем подняла взор на него, слушая какую-то ерунду про сборник стихов, и сунула злополучную тетрадь под мышку. То, что он прочел название, было довольно паршиво, даже отвратительно. Она не могла допустить мысли, что ее отец, вот этот самый мужик со старомодной тростью и в клоунском прикиде, знает о Войне (да, он чудак, но явно не рыцарь или что-то в этом роде, да и вырос далеко за пределами города N, да и вообще, какой бы Орден его принял? Голубые бы вскочили на коней и ускакали подальше, поджав губки, Алые бы в ужасе сочинили поэму о том, почему Эдмон им не подходит, Белые бы лучше съели целого дракона без соли, а Черные, ее Черные и вовсе просто повертели пальцем у виска!), но если бы отец вдруг заинтересовался увлечениями дочери и попросил дать почитать «стихи» из «сборника» (в котором на самом деле были вовсе не стихи), то ей было бы трудно придумать, под каким предлогом отказать, и еще труднее объяснить все те записи и рисунки, что он бы увидел, если бы все же добился возвращения тетради в свои руки. Можно было бы, конечно, соврать, что она выдумывает историю, ведь Эдмон сам недавно выдумал, что Звести мечтает стать писательницей, но не было бы все это все равно слишком… подозрительным? Попасть на прием к детскому психологу не было ее голубой мечтой.
  Нет, тайна не должна была ускользнуть из ее рук. Война Роз – это нечто большее, чем просто детская игра, это что-то могущественное, таинственное, захватывающее, опасное, и вверенное в ее бледные руки, из которых Звести ни в коем случае не должна была это упустить, ведь, эй, разве не мечтала она всю свою короткую жизнь о возможности хранить в своем разуме так много мистических тайн? И она ни за что не посмеет раскрыть их перед кем-то, теперь, когда ее скучная жизнь обратилась в настоящую мрачную сказку!
  Даже, нет, особенно перед Эдмоном.
  Поэтому в этот раз Звестасия была даже рада тому, что ее отец так редко сосредотачивался на чем-то одном надолго, и уже в следующую минуту позабыл о «Черной Розе» и заговорил о чем-то совершенно отдаленном. Прижав локтем тетрадь к боку, Звести чуть-чуть приподняла уголки губ, думая, что это похоже на улыбку, и просто не зная, что на деле ее лицо ни капельки не переменилось, а затем решила окончательно прогнать у отца всякую мысль о «поэтическом сборнике», и заговорила, хоть и не хотела этого делать:
- Неужели я похожа на человека, который обо всем ей рассказывает, папочка?
  Последнее слово далось ей особенно тяжко. Звести задумала его, как своего рода секретное оружие, контрольный в голову, огонь на поражение. Она не могла быть уверена, что Эдмона тронет подобное проявление родственных чувств с ее стороны, но предполагала, что, не привычный к такому обращению, а то и вовсе не слыхавший его из дочкиных уст уже лет десять, он хотя бы соизволит забыть о тетради, и всецело переключит свое внимание на нее, и уже не важно, с какой целью.
  Во всяком случае, было бы хорошо, если бы все случилось именно так… И все же произносить это «папочка» было невыносимо, и повторно она бы ни за что на это не пошла. Слоги горели на языке, звуки резали уши, а само слово резало сердце, и, когда бы Звестасия де Марнион была бы чуть более открытой девочкой, то, наверное, даже позволила бы себе какую-нибудь красноречивую гримасу, дающую понять, что не все так гладко на ее душе; но, к счастью, бледное лицо сохранило спокойное и чуть отстраненное выражение, и даже синие глаза не блеснули.
  Взяв под мышку еще и Пратчетта, Звести элегантным жестом поправила свою клетчатую юбку, в которой сейчас, днем, было уже жарко, подергала верхнюю пуговицу блузки, не расстегивая, ни в коем случае не расстегивая, и снова взглянула на отца, на этот раз с выражением вялой покорности на лице:
- И чем же вы хотите со мной заниматься? Искать кусок мыла, подходящий по форме нашей ванной комнате? Или, может быть, мы будем нырять в реку, чтобы достать оттуда камешек, сочетающийся с нашим холодильником поболе котлеты?
  И она была готова биться об заклад, что хотела сказать это с сарказмом, но вышло все равно как-то... удивительно серьезно, словно она и в самом деле полагала, что котлетам не место среди прочей еды.

+1

8

Общение Эдмона с дочерью можно было назвать «выборочным»: они проводили время вместе тогда, когда это было удобно одной из сторон или Эмилии, их жизни делились на часть, доступную семье, и часть, которую легче утащить в могилу, чем придать огласке где-нибудь в разрушающейся, зато очень стильненькой гостиной.  Руководствуясь тем же принципом, мсье де Марнион воспринимал мимику своей дочери выборочно. Если бы ему пришлось задумываться обо всех вздохах и сердитых взглядах своей дочери, образ идеального отца оказался бы уничтожен, а Эдмон относился к своим образам гораздо внимательнее, чем к словам классных дам. 
    А ведь стоило обратить внимание на то, что как часто она вздыхает над своими книжками. Половину ты отдал ей лично, половину ты не видел даже на книжных полках, и она никогда не говорит тебе, о чём читает. Комната Амели, ты помнишь, маленькая чёрная комната: книжек больше, чем света, и практически осязаемый запах старой бумаги. Эти книги были совсем не о Бодряках и Морковках, а ты был рад верить чему угодно и не задавать вопросов, лишь бы она вешала лапшу на твои уши как можно нежнее. С кем гуляет твоя дочь? Какие стихи она пишет в тетради, украшенной цветочными узорами? Ты думаешь, это нормально, не лезть в её жизнь, ведь твой отец либо напивался, либо выходил в море, и ему было не до твоей тонкой душевной организации, но послушай: кто, если не ваши дети, станут ещё одной жертвой?
    Улыбка висела на лице неприлично долго, и только боль в щеках заставила Эдмона вспомнить о том, что было бы неплохо сменить физиономию, а ещё лучше сказать что-нибудь, а не рассматривать Звестасию как после десятилетней разлуки, словно ответ мог крыться в том, как волосы лежат на её плечах, или в том, с какой частотой она моргает. Его куколка сделала бы в покер всю Ирландию, ведь столь долгое время Эдмон даже не подозревал, что к его наследию относятся не только старый пень и потрясающий особняк, но и Война.
    Итак, прогулка. Если немного поговорить с ней, если последить за её поведением, а вечерком тихонько вломиться в её комнату и спереть тетрадку, то всё сразу станет ясно. Все приличные родители точно поступают так, аккуратно суют нос не в своё дело. Всё выяснится, это окажется нелепым совпадением, поводов для переживаний уже не будет… О, мсье де Марнион, Вы такой чуткий психолог!
    «Папочка» и отсутствие откровенного сопротивления придали господину чуткому психологу уверенности, и Эдмон постарался оставить все неприятные мысли хотя бы до возвращения домой. Сейчас важнее всего было открыть сердце дочери, и, быть может, растроганная невероятной любовью своего отца, она сама зачитает ему свои прекрасные стихи, которых он в глаза не видел просто потому, что все они посвящены тоске по нему. Нечего и сказать, искусство требовало жертв и особо долгого времяпрепровождения во Франции. В одиночестве. Подальше от чистки картошки.
    — Это мамочка надоумила тебя на эти искромётности? Не забыть бы ответить ей! — азартно стукнув тростью, Эдмон заспешил далее по аллее; причины его спешки оставались очередной загадкой. — Куда мы пойдём, куда же мы пойдём… Признаюсь, папка не распланировал маршрут, но тем лучше для юной леди, за которой я оставляю право выбора! Может быть в нашем захолустье и не разгуляешься, зато какие здесь виды, и булочная, и, гм, библиотека… К слову о булочных, ты не голодна? Только взгляни, скоро будешь такой же худой, как и я! 

Отредактировано Эдмон де Марнион (2017-03-08 20:55:09)

+1

9

Как ни крути, а каждый ребенок так или иначе восхищается человеком, который произвел его на свет. Каким бы отпетым уродом, сволочью или садистом этот человек ни был, ребенок все равно всегда разглядит в отце или матери что-то такое, что найдет в его душе хотя бы слабый отклик, что поселит в его сердце хотя бы легкую тень восхищения, и, как бы плохо Звести ни знала Эдмона, как бы настороженно к нему ни относилась, все же и она не была полностью защищена от этого слепого чувства детского почтения. Ведь и в самом деле, было в ее отце кое-что, что она не могла понять, что желала воплотить в себе, чем восторгалась и что крайне уважала и чему почти завидовала; Эдмон, при всей своей общей ничтожности, все-таки обладал чем-то, что заставляло Звестасию уважать его.
  И этим чем-то было его умение лыбиться, как идиот.
  Ах, если бы только Звести умела так же надолго натягивать на свою угрюмую физиономию улыбку! Скольких проблем она могла бы избежать, скольких друзей завести! Ведь в душе, на самом деле Эдмон не улыбался, нет, чуткая Звести видела это в его синих (прекрасное наследство!) глазах, на глубине его загадочной, пестрой души. Эдмон не улыбался, он просто заставлял мышцы своего лица работать так, чтобы губы растягивались в стороны, обнажая зубы, и для большинства людей этого бы, наверняка, хватило для симпатии к нему, оказалось бы достаточно, чтобы начать с первого знакомства хорошо к нему относиться.
  Вообще, конечно, многие могли бы подумать, что нет в этом умении ни капли уникального или особенного, что нет ничего проще, чем натянуть фальшивую лыбу, однако по какой-то причине Звестасия, как ни старалась, не могла заставить себя сделать это, и продолжала восхищаться тем, как легко Эдмон мог изобразить тень радости на своем лице.
  В идеальном мире… Хотя, если в идеальном мире все умеют фальшиво улыбаться, то разве можно назвать этот мир идеальным?
  Озадаченная этим вопросом, Звести угрюмо повесила нос и уставилась на свои ботинки. Всякий раз, когда ее мысли об идеальном мире оказывались неидеальными, когда она сама натыкалась на противоречие и была вынуждена признать несостоятельность собственной идеи, она чувствовала неизменное разочарование, отчаяние и печаль, и начинала самой себе казаться ничтожной и никчемной, ведь каким еще может быть человек, не способный даже для себя определить, что должно быть в его выдуманном мире?
  Да, безусловно, подобные фантазии занимали слишком большую часть ее жизни, и стоило бы найти хорошего врача, который хотя бы мог попытаться объяснить юной де Марнион, что неудачи в создании воображаемой вселенной не должны огорчать ее с той же силой, что и неудачи реальные, но Звести бы все равно ему не поверила, да никто и не собирался вести ее к врачу с этой проблемой, да никто и вовсе не знал об этой проблеме, ведь стопка старых тетрадей, исписанная фразами про ИДЕАЛЬНЫЙ МИР была надежно спрятана под кроватью, и защищена от посягательств грязными чулками, старой-престарой черствой булочкой, мертвым хомяком и толстой книгой-гербарием, сунутыми туда исключительно с целью отбития у кого-либо желания шариться под Звестиной постелью.
  Особенно эффективен был, конечно, хомячок; Эмилия много раз пыталась помыть у дочери в комнате пол, натыкалась на полуразложившийся труп в коробке, визжала и оставляла Звести и ее тайны в покое.
  Кстати, хомячка звали Чарльз Карл Виктор де Бражелон, и у него было шесть детей.
  …звук удара трости о землю выдернул Звести из паутины собственных мыслей, как сеть выдергивает рыбу из озера. Взглянув на двинувшегося с места отца, она медленно, грациозно зашагала рядом с ним, чуть склоняя вперед голову, крепко прижимая книгу и тетрадь к своему боку, глядя исподлобья вперед и периодически смахивая локоны волос, падавшие на лицо даже несмотря на ободок.
  Эдмон задал вопрос. Надо было ответить. Надо было собраться и ответить. Она сильная, она сможет, нужно лишь пережить этот день…
  - Я не голодна, - соврала ужасно голодная Звестасия, исключительно из нежелания показывать свое семейное Чудовище Кассандре, ведь Касс могла совсем уж неправильно понять этот черный плащ посреди мая, и просто перестать водиться со Звести, испугавшись, что она такая же чудаковатая и чудная, как и ее отец. – Может, на площадь?
  «А на площади», подумала она, «наверняка продаются какие-нибудь крендельки… Надеюсь, Эдмон не выставит мне счет за все совершенные за мою жизнь покупки, когда мне исполнится восемнадцать! А ведь за ним дело не станет. Бьюсь об заклад, у него где-то есть журнал, в котором он записывает все купленные мне крендельки!».

+1

10

То, что общенародно принято обзывать трезвым рассудком, давно отошло на второй план в случае Эдмона. Чистые эмоции вносили неоспоримые предложения, что-то вроде «накричи на учительницу дочери, постой спокойно, а потом резко подорвись, как будто опять украл на рынке, забудь, как ходить, и споткнись о собственные ноги». Иногда мсье де Марнион мог выглядеть ну очень впечатляюще, иногда Томас Броуди творил чёрт знает что, и даже городские голуби поглядывали на него свысока, когда он маневрировал по аллее. Кипа книг угрожающе подпрыгивала в руках, грозясь разлететься на следующем же препятствии (к препятствиям относилось что угодно, даже воздух). Одному лишь Господу известно, как мужчина, неспособный даже нормально постоять на месте, вдруг стал не самым последним ювелиром, главной драгоценностью которого была вполне себе функционирующая дочь.
    Как безусловно чуткий родитель, Эдмон явственно расслышал нотки лжи в ответе Звестасии. Ладно, на самом деле он просто не рассчитывал на любой другой ответ, кроме «нет», и любое другое продолжение их прогулки, кроме еды. Еда была одним из основных столбов безупречного отцовства. Сытый ребёнок – ребёнок, которому по крайней мере не так легко жаловаться на жизнь, ведь всегда можно попрекнуть его кровью добытым куском бублика.  Эмилия явно не воспротивилась бы отсутствию аппетита у её домочадцев, ведь, по правде сказать, при всей её внешней хозяйственности готовила она редко и без особой охоты, особенно с тех пор, как жила с мужем в разных странах. Обещание приготовить что-нибудь на ужин до сих пор висело над Эдмоном, как угроза, и он даже не хотел рассказывать о нём дочери, чтобы не испортить ей настроение. Ещё больше.
    — Конечно же не голодна, котёнок! — мсье Эдмону очевидно нравилась роль мудрого родителя (может потому, что доселе он её не рассматривал). Никакое человеческое дитя не устоит от уличных сладостей, и будет так просто воспользоваться этим в своих корыстных целях, например, в отлынивании от семейного ужина. — На площади уже наверняка оживлённо и так, гм, интересно.
    В старом-добром N было предостаточно людей, встреча с которыми могла принести семейству де Марнион если не беду, то как минимум серьёзные неудобства. От старых торгашей и до бывших участников Войны, все достаточно древние коренные жители помнили Эдмона Томасом, чем, конечно же, всерьёз угрожали и его замку во Франции, и безопасности Звестасии. Какой-нибудь Лиринтер наверняка не удержится от колкого комментария при встрече, и тогда у девочки могут появиться ненужные ей подозрения по поводу не вполне прозрачного (а точнее, просто отсутствующего) прошлого её отца. Тем не менее, Звестасии нужно было отдать должное: в отличие от Эмилии, девочка никогда не лезла в те дела её отца, которые должны были остаться для нёе маленькой тайной.
    — Ты знаешь, на площади иногда встречаются разного рода... Чудаки. Мужички с кудряшками до попы, всякие там хозяева трактиров, которые могут утверждать, что твой отец задолжал им, но это, конечно же, вопиющая ложь!.. Просто учти, что прогулки по городу без папы и с папой могут несколько отличаться.
    Увлечённый своими мыслями, Эдмон забывал о колене, и трость стучала о камень аллеи чаще, чем было положено правилами этикета. Нужно заметить, что господин де Марнион практически бежал в тот момент, когда осознал дорогу к площади в абсолютно другой стороне. Не останавливаясь, Эдмон всего лишь плавно поменял направление, тростью мягко перенаправляя и дочку, так, словно ничего особенного не произошло. Глупости нужно делать с невозмутимым лицом, и тогда никто не сможет по крайней мере посмеяться над тобой слишком громко.
     — Думаю, ты уже давно привыкла к особенностям N и освоила его без меня. О, в последний раз я был здесь ещё совсем мальчишкой… Ну, когда приезжал сюда летом, во время моих творческих исканий. Теперь настало твоё время показывать папочке город. — ненавязчиво иронизируя над своей ошибкой, бросил Эдмон, намеренно повторяя столь очаровательное «папочка».

+1

11

Пробегая с папахеном по аллейке, Звести ясно видела, как сизые безмозглые голуби снисходительно на него косятся, словно он не человек, а мелкий воробьишка; чувствовала, как в спину их парочке неизменно устремляются взгляды шокированных прохожих (еще бы, один - в черном плаще, другая - в шерстяной юбке, а ведь многие люди уже изволят принимать солнечные ванны на скамейках в почти раздетом виде! Как некультурно!), и это вызывало в ней упрямое, гнетущее чувство стыда, выступившее бы румянцем на щеках, когда бы Звести была обыкновенной девчушкой четырнадцати лет, и не умела так замечательно и искусно контролировать свои чувства и эмоции. Глубоко в ее душе зародился комок недовольства, клубочек враждебности ко всем этим любопытным взорам и глупым птицам, капелька обиды и чувства раненной семейной гордости, и, коротко взглянув за свое плечо, она выдохнула и поняла, что ей надо бы пересмотреть свое отношение к Эдмону.
  В конце концов, родителей не выбирают, отцы встречаются и похуже, он мог бы быть не чудаком, а акоголиком или самодуром; а когда он называет ее "котенком" и "розочкой", то в животе Звестасии и вовсе как будто что-то щелкает,  и приятное, карамельное тепло растекается по всему телу, как при погружении в долгожданную теплую ванну.
  Наверное, это нечто вроде той "семейной любви", о которой иногда снимают те бездарные фильмы, что центральные каналы крутят по телевизору вечером воскресенья, и которые Звестасия на дух не выносит.
  Как все-таки хорошо, что в ее, вернее, в их с Эдмоном и Эмилией семье все не так мило и слащаво, как в глупом кино! Поцелуев и объятий по утрам да в день рождения она бы точно не выдержала!
  Хорошо?..
  Сраженная осознанием, что в их семейке де Аддамсон есть что-то хорошее, Звести даже умудрилась пропустить мимо ушей искрометный выпад в сторону мсье Лирентера (но мысленно посмеялась, даже воображаемо хлопнула себя по воображаемой коленке!), и пришла в себя лишь тогда, когда случайно налетела на отцовскую трость.
  Если бы Эдмон соизволил сделать свой маневр чуть менее плавно, Звестасия бы заметила его и успела среагировать, отскочить, но судьба решила иначе, и, неловко перешагнув через невесть как оказавшуюся на ее пути трость одной ногой, Звести громко ахнула и негодующе сжала кулаки, осознав, что излюбленный отцовский аксессуар оказался у нее по юбкой -где-то в районе колен, конечно, но все равно ведь возмутительно!
  Бледные щечки тут же залил румянец, синие глазки сверкнули праведным гневом, и, с видом оскорбленной невинности перешагнув через трость и второй ногой, Звести демонстративно вскинула голову, поправила юбку, не нуждающуюся в поправлении, и взглянула на отца из-под полуопущенных ресниц, как бы без слов говоря, что он тот еще подлец и хулиган.
  А уже используя слова заявила:
  - Показать вам город? Славно.
  Идея была чисто гениальной, как, впрочем, и все (или большинство) Звестиных идей. Она не только хотела увести отца подальше от взглядов людей и пташек, чтобы перестать, наконец, выставлять экстравагантность своего семейства на всеобщее обозрение и просто провести время с отцом; Звести так же справедливо подумала, что в более тихом и безлюдном месте им будет легче обменяться парой слов, и если (вернее, когда) случится новая неловкая ситуация, то смириться с нею будет гораздо легче, если рядом не будет группы невольных свидетелей.
  Да, идея была чисто гениальной.
  Быстро зашагав по аллее в сторону центра, даже быстрее, чем до этого шагал Эдмон (вот что значит молодое тело!), Звести пересекла несколько параллельных улочек, взяла чуть вправо, устремляя взгляд только вперед и на этот раз не опуская подбородка, и, наконец, остановилась у невысокого, ничем не примечательного дома, уже тронутого первыми следами разрушения.
  И встала у его заколоченных дверей, возбужденным, победоносным взглядом глядя на отца:
  - Знаешь ли ты, папочка, кто был Томас Броуди?
  И даже едва сумела сдержать улыбку, настолько твердо была уверена в том, что эту легенду Эдмон, бывавший в N лишь очень давно и очень недолго, знать не мог.

+1

12

Богатая мимика была достоинством, без всяких сомнений передающимся по наследству. Хотя Звестасия настойчиво пыталась откреститься от всего, что так или иначе касается её фамилии, иногда маленькая, но очень коварная частичка эдмонщины всё же вспыхивала в ней, как последняя искра вспыхивает в дотлевшем костре. Эмоции трогали кукольное личико изредка, совсем чуть-чуть, но этого «чуть-чуть» могло хватить на одну эпиникию и как минимум парочку цветных набросков (цветных, потому что облик Звестасии был соткан из разных оттенков чёрного, и сделать его цветастее не представляется возможным). Мсье де Марнион заглянул в глаза своей дочери всего на несколько секунд, но и этого ничего вполне хватило для того, чтобы увидеть, кто здесь по праву называется папиной дочкой. Звестасия гневалась с монолитным достоинством, как если бы скале не понравилось, что на неё присела чайка. Так держать, дочка.
    Беглый взгляд дочери был умело оставлен без внимания, как, впрочем, и все остальные проблемы межличностного взаимопонимания мсье Эдмона и окружающей его жизни, особенно голубей. О, эта давняя вражда с летающими крысами! Если бы Эдмон мог, он бы непременно обменивался саркастическими комментариями с каждой встречной птицей, просто потому что уж больно они были похожи на Лиринтера, особенно когда носились за голубками с всклокоченными перьями. Нужно бы записать эту остроту!
    Улицы родного города всплывали в памяти с огромным трудом и из-за долгой разлуки, и из-за того, что в самом городе Эдмон бывал далеко не так часто, как мог бы. Большая часть его детства прошла на самом отшибе N, практически на краю света, так что вместо дворовых мальчишек Томас играл с чертополохом и глупыми сёстрами. Что ж, после переезда его жизнь не претерпела кардинальных изменений. До последнего Эдмон думал, что направляется на оговоренную площадь, хотя по рвению Звестасии было очевидно, что сегодняшняя прогулка пройдёт далеко не так просто, как было описано Эмилией. На что только не способен мужчина ради, любимой женщины! Точнее, девочки.
    Всю дорогу Эдмон неугомонно отпускал комментарии касательно а) того, каким прекрасным выдался день б) того, какой прекрасной вышла его дочь, и наконец в) того, как невероятно немощны его старческие ножки (см. «ножищи»), особенно для таких забегов. Молчание было неестественным состоянием мсье Эдмона. Устрицы не плели браслетики из бисера, а Эдмон не молчал, при этом умудряясь не оставлять ни единого килобайта информации своим ангельским трёпом. Однажды монологи мсье превратятся в блестящий многотомный труд, не хуже избранных мест из переписки Гоголя с друзьями.
    Площадь явно не отвечала ожиданиям, хотя бы потому, что она оказалась всего лишь домом, давно оставленным и малопривлекательным. Возможно, Звестасия была из тех подростков, что сходят с ума по заброшенным зданиям, и девочка просто решила показать отцу свою лучшую находку. N мог похвастаться непригодными для жилья постройками, но относительно всех подобных построек мира у них было одно существенное отличие: в них жили. Если люди оставили этот дом, значит, их причины были веские донельзя. Эдмон уже успел наградить осыпающиеся стены парой насмешливых постукиваний, как вдруг по нему самому нехило постучали.
    — Томас Броуди? — когда Эдмон не хотел выказывать свои эмоции, голос его звучал чересчур сухо, и эта сухость могла раскрыть любой обман перед друзьями, которых в любом случае не наблюдалось, или перед семьёй, которая всё равно не знала ничего о своём главе. — Да мало ли этих Томасов во всей Ирландии! Такое популярное имя. Может быть у кого угодно. Почти как Джон Джонсон или Иван Морозов.  Это какой-то герой местного фольклора?
    «Мало ли, хотя не сказать, чтобы много, но так, чтобы мало – тоже нет. Совпадение! Совпадение? Таких совпадений не бывает! Это Лиринтер? Это… Она? Кто мог запудрить мозг девочке? В любом случае, все мосты были сожжены, любые слова  — пустышка, они ничего не докажут, и если не подать вида, и если отпереться хорошо-о-о-о… День совпадений. Совпадетельный день. И точка!» — постукивая по наконечнику трости, Эдмон обернулся к дочери, и чёрный плащ увился за ним, прямо как надо, и плотоядная улыбка (никто и не догадывается, что в ней недостаёт пары зубов) кричала о том, что всё до ужаса в порядке.

Отредактировано Эдмон де Марнион (2017-03-14 16:37:19)

+1

13

Однажды простодушная Эмилия посетовала на то, что люди так плохо слушают ее дорого мужа (в те редкие моменты, когда он бывает в N), и что по этой причине они пропускают уйму мудрых мыслей, которые ее дорогой супруг беспрерывно исторгает ртом. Тогда Звести покивала матери и сделала вид, что согласна, но в глубине души не восприняла эти слова всерьез. И сейчас она понимала, что была права. Чертовски права. Как всегда права.
  Эдмон говорил так много, что если бы какой-то человек, в качестве эксперимента, решил вслушаться в его речь и попытаться запомнить и систематизировать всю вышедшую из господина де Марнион информацию, то, наверняка, уже через пару часов сидел бы за стенами желтого дома и страдал от жуткой головной боли.
  Звести такой судьбы не хотела, а потому благополучно пропускала мимо ушей все реплики отца, от жалоб на ножки до комплиментов в ее, Звестину, сторону.
  Кроме того, она и без лишних слов знала, что довольно красива, грациозна и прекрасно, в наилучших традициях воспитана (это точно не заслуга Эмилии (и точнейше не заслуга Эдмона)), и не нуждалась в дополнительном уточнении. Не нуждалась. Ну, разве что чуть-чуть. Было, безусловно, приятно.
  Старый дом за ее спиной был одним из сотни таких же типовых домов, которыми N был усыпан, как дитя ветрянкой, и не мог припомнить настоящему Томасу Броуди решительно ничего из его жизни. Всем, что связывало этот дом и это имя, была дурацкая детская легенда, по чистой случайности поселившая в этих стенах не Джона МакДакена и не Фергюса Кроули, а именно Томаса Броуди. Возможно, корни этого совпадения почивали в том, что самый первый ребенок, кому эта глупость пришла в голову, имел несчастье лично знать прототипа мрачного господина, которого поселили в это ничем непримечательное строение, и был настолько впечатлен Эдмоном, что нарек свою фантазию его именем.
  А может быть, это и правда было лишь глупым стечением обстоятельств, ведь чего только не бывает под луной.
  Звести кивнула на заколоченную дверь за своей спиной, отчего один из длинных ее локонов упал на лицо – падать на лицо было любимым занятием любой совокупности женских волос.
  - Да, - ответила она отцу, очевидно, на вопрос о местном фольклоре. – Томас Броуди. Он жил в этом доме и умел менять лицо.
  Совпадетельный день? Пожалуй, что так! Ведь в этом дне и в самом деле было слишком много совпадений: на тетради, которую по чистому совпадению Эдмон взял в руки, было чисто случайно написано именно имя Ордена Роз, принадлежность к которому по чистому совпадению оказалась семейной для господ де Марнион; в доме, к дверям которых Звестасия повернулась лицом, задумчиво их осматривая, по чистому совпадению жил воображаемый человек, названный именем вполне не воображаемого господина, и по чистому совпадению он обладал сходными, возможностями, какими мог похвастаться и Эдмон, и по не меньшему совпадению доска, приколоченная к двери, оказалась лишь висящей на гвозде, да и само то, что Эдмон и Звестасия были отцом и дочерью, само по себе являлось лишь совпадением…
  Сжав зубы (ей казалось, что это делает руки сильнее), Звести легко сняла доску с гвоздя, откинула в сторону, затем поступила подобным образом с двумя другими (приложить усилия пришлось только на последней, лишь она была хорошо закреплена) и, выдохнув, Звести с уверенной улыбкой токнула дверь дома от себя.
  В лицо ударило прохладой, влажностью и запахом плесени. Звестасия почему-то чувствовала себя победительницей, но, когда она взглянула на Эдмона, ее лик вновь был спокойным и равнодушным.
- Он умел менять лицо, - повторила она, на случай, если отец упустил это важное замечание. – И занимался черной магией, - «очень черной», договорила она про себя, но вслух это уточнение опустила, подумав, что оно бы звучало слишком расистским в рамках этого исключительно белокожего городка, - и его дом все еще хранит в себе множество давно… потерянных… предметов.
«Тебе будет интересно», - мысль, как всегда, заходила дальше, чем речь – отчего Эдмон не умел ее читать?! – «Там много старых тряпок, мусора, немного склянок и высушенных мумий крыс – все, что ты любишь. Эдмон. Надеюсь, тебе понравится. Правда надеюсь. От всего сердца».
  И, удовлетворившись этой нелестной оценкой предпочтений отца, Звести жестом предложила ему пройти в дом первым.

+1

14

Страх, нет, даже ужас, настоящий первобытный ужас дёргал Эдмона, как ветер дёргает оставленную сушиться тряпку. Могло показаться, что он продолжает жить своей жизнью, но на самом деле он не смог бы и шевельнуться, если бы не нечто свыше, если бы не кошмары прямиком из прошлого. У них не было голосов, только мерзкое тихое шипение, но если бы они могли говорить, они бы сказали ему что-то вроде: «Оступись, изменись в лице, замолкни на минуту, и мы сожрём тебя». Один неверный шаг даст Звестасии повод усомниться в нём (или она уже знает гораздо больше него и теперь только играет с ним в откровенно жестокую угадайку?). Единственный жест отделял Эдмона от праха, в который обратится всё, чего он смог достичь за последние двадцать лет, а потом он узнал, что Томас Броуди мог изменять лицо.
     Разумеется, у юного Томаса не могло быть никаких фанатов и уж тем более последователей. С самого начала мальчишка прятал свой дар ото всех, в том числе и от самого себя. Ему до последнего не верилось в то, что неопрятная деревенская рожа и впрямь становится лучше не по дням, если долго испепелять её особенно ненавидящим взглядом перед зеркалом. Только в ордене Томас смог признаться и себе, и новым соратникам в том, что он чертовски странный парень не только из-за любви к Эдгару По.
    Было что-то и между тем, между мальчишкой, замиравшим перед зеркалом, и жутковато-манящим разговором с Амели, во время которого Томас открыл своё сердце для другого человека в первый и последний раз. Старый дом у моря был оставлен, Томас переехал в город и начал потихоньку штопать портянки для великого рода де Марнион. Может быть, он и сам не понял, какое впечатление произвели произошедшие в нём перемены?  В то время о нём часто шептались, но не как о загадочном незнакомце, мистике или маге. Сложно скрыть свою личность в таком крошечном скучном городе, даже если ты умеешь менять свою внешность, особенно если ты умеешь менять свою внешность. Похоже, что он и впрямь успел стать городской легендой; по крайней мере, такое объяснение немного успокоило Эдмона, и он не стал думать над другими возможными вариантами, как и всегда.
    А Звестасия знала о Томасе Броуди гораздо больше его самого. Она восхищается им? Она смеётся над ним? Бог знает, что творится в голове у подростка, решившегося пробраться в такое-то местечко. Да, натура мсье де Марнион располагала к различного рода гадостям, но почему-то вид этой развалюхи не вызвал в нём должного романтического трепета, возможно потому, что хотя бы Ирландию Эдмон знал лучше, чем его дочь. Сырая насквозь почти что землянка – лицо ирландского зодчества и одна из многих причин постоянных эпидемий. Подцепить палочку Коха невероятно сложно, если ты ешь много апельсинов и хорошо проветриваешь свой дом, но если ты живёшь в полуподвале, где спёртый воздух помнит, как им дышал Кухулин… В голове кашлянуло омерзительно-мокрое «туберкулёз», и Эдмон пообещал себе купить дочери коробку аскорбиновой кислоты после того, как они выберутся отсюда, а затем, пригнувшись, миновал порог. У его дочери было не так много капризов, надо признать, а исполнял он их и того меньше, потому и путей для отступления не оставалось.
    – Как интересно, любовь моя, как интересно! Ты знаешь что-нибудь ещё об этом самом Томасе? – стараясь вдыхать как можно реже, Эдмон с огромнейшим интересом осматривает трещинки на стенах и прочие исключительные достопримечательности, стараясь игнорировать шорох где-то вон в то-о-ом углу. Истинно джентльменские манеры заставляют его подать руку дочери, хотя та вполне в силах упасть с высоты целого порога. – Признаться, я упустил последние городские легенды.

Отредактировано Эдмон де Марнион (2017-03-24 17:42:20)

0

15

Маленькая, в лучших традициях жанра много лет никем не подметаемая, комнатка являла собой обыкновенный и самый яркий пример комнаты какого-нибудь призрака из бездарных фильмов ужасов. Здесь еще были заметны остатки нехитрой мебели, составлявшей когда-то давным-предавным-давно все удобства в жизни владельца, но сейчас едва ли сохранившей даже отдаленную похожесть на шкафы и табуретки; к низенькой стене недалеко от двери были прибиты поеденные гнилью деревянные полки, на которых до сих пор остались определенные предметы быта, благодаря которым дом и обрел печальную славу: это были многочисленные склянки, колбы, стаканы, стеклянные чаши да все в таком роде, и всякий, даже самый глупый и неискушенный человек был в состоянии сразу же понять, что здесь некогда проводил свои таинственные эксперименты какой-то чудовищный алхимик.
  Когда Звести впервые обнаружила этот дом, то даже не стала гадать и выдвигать другие варианты, а ее фантазия уже в последствии связала образ загадочной избушки с образом Томаса Броуди, героем местного фольклора, который, согласно легенде, жил в N, и, согласно Звестасии, именно в этом доме. Если вам хочется изучить городские страшные истории в том виде, в каком они обычно путешествуют из уст в уста среди детей, то ни в коем случае не обращайтесь за этой информацией к людям с фамилией на «де» и «Марнион» - их собственная фантазия слишком развита, чтобы они могли просто рассказать вам местные сплетни.
  Менял ли тот самый, литературный Томас Броуди лицо на самом деле, или же и это было изящной выдумкой Звестасии? Не важно.
  Что гораздо важнее, так это то, как она чувствовала себя в этот момент. Было приятно видеть такого взрослого человека, как Эдмон, растерянным, потерянным и даже почти испуганным, и было чертовски радостно осознавать, что он идет за ней, как за вождем, погружаясь в незнакомый, чуждый ему мир подростковых фантазий; и, в качестве огромного исключения из своих правил, Звести приняла протянутую отцом руку, входя в домик. Чудесно. Восхитительно. Замечательно. Она, Звести, ведет, а он, Эдмон, следует за ней и восхищается. Отлично. Великолепно. До чего чудесный день!
  Оглядев заброшенное помещение, она еще раз убедилась, что все на месте, и с гордой, почти самодовольной улыбкой подняла к отцу свое лицо.
- Это не легенда, папочка, - заявила она загадочным, но уверенным тоном. – Совершенно никакая не легенда! Смотри сам, - широким жестом руки Звести указала на полки, заставленные творческим кризисом стеклодува, и радостно сверкнула глазами. – Какому еще человеку в мире придет в голову собрать в своем доме так много… стеклянных... изделий? Зачем они… если не для… колдовства!
  При слове «колдовство» в груди Звестасии начинало восторженно трепетать сердце. Ей было достаточно даже подумать обо всяких оккультных штучках, чтобы почувствовать эйфорию, а теперь, воспользовавшись возможностью произнести его вслух, она и вовсе была готова задохнуться от восторга. Колдовство! Волшебство! Магия! Эдмон, как всякий взрослый человек, должен крайне скептически относиться к таким вещам… Но уж она ему покажет, как на самом деле устроен мир!
  Развернувщись и шумно вздохнув, Звести прошлась по комнате, выискивая один из упомянутых ранее «потерянных предметов», и с радостью обнаружила его глубоко под кроватью, в царстве пауков, гусениц и моли.
  - Папа! Подойди, - почти властно, но скорее все же восторженно попросила девочка, вытаскивая что-то внушительное из-под кровати и смахивая с этого нечто клубы паутины.

+1

16

Постепенно глаза привыкли к не вполне загадочному, а скорее просто неудобному полумраку, и из теней, как новоявленные, выползли очертания небогатой обстановки. У Эдмона были основания полагать, что наиболее предприимчивые N-чане (например, многоуважаемый мсье Лиринтер) уже очень давно оштрафовали сие магическое пристанище на все его ценности. Таким же образом у Эдмона были основания полагать, что ничего ценного не водилось здесь отродясь: вряд ли кто-то утащил обои, разве что они были особо роскошны, да и во всей Ирландии не сыщется психа, который бы ел за таким потешно крошечным столом, но при этом сверкал бы золотыми запонками. Не считая самого мсье Броуди, исключительного уникума в историографии любой из некогда освоенных им стран, но конкретно здесь, как мы уже выяснили, он не обитал.
    Признаться, даже седины Эдмона не помогли ему устоять перед маняще тухленьким блеском грязных колб. Кто бы ни притащил их сюда, он точно разбирался в человеческой психологии. Непримечательная посуда становилась невероятно волшебной при правильном освещении и в правильном положении. Смешно сказать, но старина Эдмон действительно принялся шуршать страницами памяти, пытаясь вспомнить успешных зельеваров Чёрной Розы.
    Тем не менее, у любой магии есть свой срок годности, даже если это магия места. Очень скоро алхимические сосуды превратились в набор одинокого химика или, чего хуже, до безумия загадочного варителя наркотических веществ. N был хорош ещё и потому, что в его тесных подворотнях не нашлось бы места ни для проституток, ни для торговцев дурью, и всё же Эдмон предпочёл осмотреться, как бы вежливо интересуясь у пола о количестве оставленных на нём шприцев. В этом деле явно стоило довериться Звестасии – девушка хозяйничала здесь никак не в первый раз, а значит, она знает, куда ступать.
    И не только ступать. С лёгким шоком (тяжёлый шок уже не помещался) мсье де Марнион следил за тем, как нежной птичкой порхает среди пыли и грязи его дорогая дочь. Он попросту не помнил её такой, оживлённой, счастливой, восторженной. Ему бы действительно хотелось, чтобы она жила именно так, но, конечно же, не в разрушенном полупритоне, а в сказке, той сказке, где оставался Томас Броуди, умевший менять лицо. Быть здесь и внимать – попросту меньшее, на что Эдмон может пойти ради своей любви. О, если бы она только знала, сколько раз за сегодня папочка чуть не обос… И всё во имя неё! Какой же вы самоотверженный отец, Эдмон Жан-Франсуа де Марнион! Что это так самоотверженно хрустнуло у Вас под ботинком?..
    Должно быть, ветер играет с залетевшим сюда мусором, и конечно же здесь нет никаких крыс, особенно чумных, точнее, с чумными блохами, и вот точно они никого не кусают так, чтобы бледнеть на глазах!.. Ожидая увидеть кровавый обрубок вместо ноги, Эдмон нарочито медленно опустил взгляд. Палочка. Какая прелестная палочка. Признаться, Эдмон так увлечённо тыкал её своей тростью, что совсем не обратил внимание на находку дочери.
    – Да, дорогая, похоже, что живший здесь юноша, а может быть и старец, а может быть и старица… Похоже, что владелец дома был не так прост! – чересчур аккуратно подбирая слова, Эдмон подошёл к дочери хоть и без охоты, зато с хорошо изображённой заинтересованностью. Загадочное нечто, извлечённое из глубин всякой гадости, могло показаться обыкновенным комом грязи. Эдмон уже был готов восхищаться и им, как вдруг Звестасия смахнула прочь весь предмет восторга. – Не запачкайте юбку, юная леди! Господь Всеведущий, чего это?..

+1


Вы здесь » Война Роз » Эпизодический отыгрыш » АС: Отцы и дочери


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC